Популизм и глобальная «война культур»

kulturnaya-voyna

Фото: blog.logos.com

Популисты всех мастей уверенно захватывают политические бастионы западного мира. И хоть все еще принято считать их успехи результатами «протестных выборов», популизм так просто себя не изживет. Потому что он — всего лишь симптом трансформации общества, полагает социолог и культуролог Андреас Реквиц в своем интервью немецкому журналу «Штерн».

Мы уже в эпицентре землятресения

Господин профессор, через несколько недель грядут выборы в Европе. Правые популисты ведут наступление по всему континенту. Ожидаете ли Вы политическое землетрясение?

Мы уже в эпицетре этого землетрясения. Дональд Трамп — президент США, в Великобритании за Brexit проголосовало большинство. Во Франции популярность завоевали как правые, так и левые популисты, а в Италии и Польше власть захватили националисты.

Продолжит ли популизм распространяться дальше?

По итогам европейских выборов станет совершенно ясно, что события последних лет не были вызваны национальными особенностями, которые произошли более или менее случайно и одновременно. То есть теперь мы имеем что-то вроде Интернационала правых популистов. Нам все еще нравится говорить о «протестных выборах». За этим кроется представление, что, как и в прошлом, это вызвано кратковременной вспышкой недовольства, которая в конечном итоге исчезнет. Но популизм, по всей видимости, так просто себя не изживет… Потому что он — всего лишь симптом.

Симптом чего?

Глубинных изменений, охвативших современное западное общество, и это надолго. Уже сейчас мы испытываем огромное напряжение от энергии, которую может выпустить этот процесс. Она прорывается и проявляет себя в конкретной политике.

andreas-reckwitzАндреас Реквиц (Andreas Reckwitz) — немецкий социолог и культуролог, профессор сравнительной культурологической социологии в Европейском университете Виадрина (Europa-Universitaet Viadrina) во Франкфурте-на-Одере, ФРГ. Реквиц значительно продвинулся в развитии праксиологии как всеобъемлющей социальной и культурной теории, которая также лежит в основе его фундаментальной работы «Die Gesellschaft der Singularitaeten» по субъективации, творчеству и сингуляризации социального. В конце октября сего года выйдет в свет его новая книга «Конец иллюзиям» (Das Ende der Illusionen).

Гомогенное общество прошлых лет распадается

Какие изменения Вы имеете в виду?

С послевоенной эпохи до середины 1980-х годов у нас в Германии было в значительной степени однородное, во многих чертах даже эгалитарное общество: схожие формы жизни и возможности социального продвижения для миллионов людей, как и жизненные перспективы и ценности. Социолог Гельмут Щельский (Helmut Schelsky) определил это как «уровненное общество среднего класса» (nivellierte Mittelstandgesellschaft). Промышленное производство тогда было в центре экономики, а большая группа квалифицированных рабочих составляла средний класс общества. Теперь же мы уже в течение многих лет переживаем ускоренную трансформацию в сторону постиндустриальной экономики услуг и знаний. Гомогенное общество прошлых лет распадается. Оно дифференцируется на восходящую и нисходящую социальные среды (Milieus). Эти сферы движутся в своих собственных, совершенно особых пространствах дискурса и опыта.

Как более точно описать эти социальные среды?

Я выделяю три группы. С одной стороны, новый средний класс, это в первую очередь высококвалифицированные специалисты с высшим образованием в больших городах с хорошими карьерными перспективами, особенно в экономике знаний. С другой стороны, представители простых, довольно низкооплачиваемых профессий, которые часто все еще занимаются физическим трудом, образуют новый низший класс: от курьера до разнорабочего на скотобойне. Между ними есть те, кого я называю старым средним классом: люди среднего возраста, часто живущие в небольших городках, вдали от метрополий, более консервативные в части ценностей и традиционные по образу жизни: скромный дом, двое детей, лековой автомобиль-комби перед дверью. В нем угадывается наследие бывшего «уровненного общества среднего класса».

Какое ощущение жизни формируется в разных социальных средах?

Новый средний класс — победитель ключевых мегатрендов: глобализации, оцифровки, экспансии образования, социальной либерализации. Новый низший класс, с другой стороны, часто находит свое состояние нестабильным и недостойным. Это люди, которые в прошлом могли вести скромную жизнь среднего класса, затем выпали из среднего класса в результате деиндустриализации и, так сказать, перешли в расширяющийся сектор с низкой заработной платой. В основном они занимаются простыми услугами: в качестве водителей такси, уборщиков помещений или доставка пиццы.

А старый средний класс?

В основном это явление мало изучено современными общественными науками. Старый средний класс все еще может хорошо зарабатывать в качестве квалифицированных работников автомобильной промышленности. Но раньше они могли рассчитывать на высокий уровень обеспеченности и социальный престиж, сегодня — все меньше и меньше. В ходе академизации их средняя образовательная квалификация постоянно обесценивается. К этому добавляется ощущение, что их собственный, более традиционный образ жизни, от супруги-домохозяйки до членства в стрелковом клубе и привязки к постоянному месту жительства, больше не является мерой всех вещей. Все это трансформируется в чувства культурной девальвации и беззащитности: когда-то такой человек был социальным центром и мерой, а сегодня он потеснен в сторону.

«Верни старый мир!»

Как эти чувства взлета и падения проявляются в политике?

Для всех разочарований и негативного опыта, овладевающих старым средним классом, правый популизм открывает своего рода радикализированное резонансное пространство. AfD давит в своих избирательных кампаниях именно на эти чувства социальной девальвации. Со своим лозунгом «Верни свою страну!» (Hol Dir Dein Land zurück!), она на самом деле говорит: «Верни старый мир!» (Hol Dir die alte Welt zurück!). Время, когда ты был еще центром и мерой общества.

Все чаще мы наблюдаем демонстрации правых демократов и «неравнодушных граждан», марширующих вместе с неонацистами и хулиганами. Чем это объясняется?

На первый взгляд, это группы, не имеющие ничего общего друг с другом. Но есть нечто их объединяющее: коллективный опыт девальвации, даже потери власти. Это сильнее, чем моменты их разделения. Именно это создает союз между старым средним классом и новым низшим классом. Правый популизм извлекает от этого свою выгоду, и не только у нас.

Этот феномен не является типичным только для Германии?

Это явление международного масштаба. В США белые рабочие из старопромышленного «ржавого пояса» вместе с дклассированными элементами нового низшего класса привели к власти Дональда Трампа. Или «желтые жилеты» во Франции: на улицах Парижа крепкий средний класс из провинции протестует против повышения цен на бензин, к ним примкнула социально неустроенная молодежь из пригородов. К симпатизирующей глобализации элите из мегаполисов, то есть к новому среднему классу повсюду относятся враждебно. Именно здесь, между новым средним классом, с одной стороны, и старым средним классом, и новым низшим классом — с другой, возникает раскол, разделяющий все современные общества.

Культурные коды социального недовольства

Долгое время господствовало представление о том, что AfD изживет себя, как только число беженцев уменьшится. Но этого не произошло. Почему?

Основополагающим принципом старого среднего класса является не открытость и упразднение границ, а обеспечение порядка. Новый средний класс, наоборот, опирается на открытость, дерегулирование и связанное с ним разнообразие. Он видит все это как новые возможности для общества и извлекает из этого пользу. Ни одна тема не была настолько подходящей для углубления этого культурного разрыва и радикализации общества путем агитации, как кризис беженцев. Эта тема сработала как катализатор в среде симпатизирующих AfD на их ранее скрытой неудовлетворенности. Но в принципе AfD не нуждается в беженцах. Об этом свидетельствуют успехи правых популистов в других странах, где эта тема не играла такой важной роли, как у нас.

Таким образом, раскол, который имеет место в современных западных обществах, также может быть политически связан с другими проблемами, которые, так сказать, служат только кодами?

Точно. Кодами могут быть дизельное топливо или увеличение поголовья волков, что риторически углубляет контраст между мегаполисами и провинциями, а также культурные дебаты, такие как гендерное равенство или «брак для всех». Культурные вопросы становятся все более и более важными, я бы даже сказал: сегодня это действительно жесткие вопросы. Потому что они сильно заряжены политикой идентичности, гораздо больше, чем раньше. Одни говорят, что разнообразие само по себе является ценностью, что можно легко играть с идентичностью и постоянно объединять разные индентичности в новые гибридные модели. Другие говорят: мы хотим вернуть старые стандарты и истины, которые были обязательными для всех.

«Эпоха сильной нервозности»

Что все это значит для немецкой партийной элиты?

FDP и «зеленые» — партии нового среднего класса. Одна из них более либеральна в экономическом отношении, другая — в культурном. Но нужно обязательно признать их общность: они обе выступают за открытие рынков и идентичности, обе дистанцируются от старого общества среднего класса, которое считают ограничительным и чрезмерно регулируемым в экономическом и культурном плане с точки зрения сегодняшнего дня. С другой стороны, AfD находит поддержку у части старого среднего класса и нового низшего класса.

А Union и SPD?

Когда-то они были классическими партиями «уровненного общества среднего класса». Но теперь у них есть специфическая проблема: раскол между новым средним классом, с одной стороны, и старым средним классом, и новым низшим классом, с другой, — он проходит и сквозь эти партии. Они пытаются удержать вместе разные социальные среды. Я не уверен, что эти партии могли бы вернуть себе звание «народных партий», которые они когда-то имели.

Как Вы оцениваете социальное большинство?

К новому среднему классу я отнес бы максимум треть населения. Новый низший класс и старый средний класс — каждый из них составляет также примерно треть населения.

Это означает, что две трети жителей Германии сегодня чувствуют себя неуютно и настроены враждебно.

Это было бы слишком просто. Старый средний класс сам по себе дифференцирован. Есть люди, которые все еще политически привержены «Народной партии». Зеленым удается добиться симпатий у представителей старого среднего класса, когда они более консервативны, как в Баден-Вюртемберге. Часть старого среднего класса уже находится на грани перехода в новый средний класс, например, когда их дети учатся в вузах. Другим грозит сползание в нестабильный мир нового низшего класса.

Некоторые уже говорят об «эпохе сильной нервозности». Хорошее определение?

Во всяком случае, сейчас социальная динамика намного выше, чем была 30 или 40 лет назад. Промышленный модернизм характеризовался «эффектом лифта». Его социальное обещание было: процветание для всех. В постиндустриальном позднем модернизме сработал «эффект патерностера» (род механического пассажирского подъёмника с открытыми кабинками; стеллаж элеваторного (карусельного) типа — прим. С.Л.): некоторые поднимаются вверх, другие опускаются вниз. Такким обюразом большая часть общества подвержена постоянному стрессу. Ничто больше не вселяет чувство уверенности.

Когда напряженность возрастает, раскол становится все глубже и глубже: есть ли угроза ментальной гражданской войны, которая также могла бы быть насильственно разряжена?

Я не склонен ничего драматизировать, мы должны видеть, что фазы, в которых социальная структура является стабильной, как, например, «уровненное общество среднего класса» между 50-ми и 80-ми годами, исторически являются абсолютным исключением. И даже в этой длительной фазе стабильности были сильные потрясения, если принять во внимание только конфликт поколений 68-го, который также частично сопровождался насилием. Однако этот конфликт происходил в основном на социальной периферии. В то время как сейчас мы испытываем конфликты в центре общества, между большими социальными группами, вызванные глубокими экономическими, социальными и культурными изменениями. Это имеет совершенно иной размах.

«Гиперкультура» и «культурный эссенциализм»

Достаточно ли старого противостояния между левыми и правыми, чтобы описать новые линии конфликта?

Нет, эти атрибуты больше не работают. У последователей левого лагеря вы найдете мировоззрение «единого мира», так же, как очекидные националистические протекционистские позиции, просто вспомните высказывания Сары Вагенкнехт. То же самое относится и к умеренным правым. Нам нужно переосмыслить политическую географию западных стран.

Где сейчас проходит линия конфликта?

Для этого я использую термины «гиперкультура» и «культурный эссенциализм». Сторонники «гиперкультуры» хотят разрушить строгие границы между «своим» и «чужим», то есть между культурными кругами, нациями или религиями, и воспринимают это как освобождение. Они полагают, что широкое разнообразие образов жизни, взглядов и культур можно комбинировать по своему желанию для собственного жизненного плана, который должен быть как можно более единичным. «Культурные эссенциалисты» стремятся к прямо противоположному: к культуре, которая призвана привить идентичность внутренне и разграничить снаружи и, если возможно, применительно ко всем.

Что это означает на практике?

Новая линия фронта создает совершенно новые альянсы, которые мы не встречали в старой схеме «левые-правые». Это видно, например, когда ортодоксальные мусульмане, как и консервативные евангелисты полемизируют против однополых браков. Или когда Владимир Путин и Марин Ле Пен объединяются против культурного империализма США. Но нео- и левые либералы также проявляют удивительную идейную близость, когда на другой стороне фронта они пытаются организовать противодействие против популистского блока, который, по их мнению, действует как тоталитарный режим. И этот антагонизм мы наблюдаем повсюду. Мы являемся свидетелями войны культур, глобальной «culture war».

Либеральная парадигма оказалась в кризисе

Как будет продолжаться эта борьба?

Очевидно, что либеральная парадигма оказалась в кризисе. Это был центральный политический нарратив последних 20-30 лет: в своей экономической форме он пропагандировал открытие рынков, дерегулирование производственных отношений, а в своем социальном дискурсе — развитие групповых и личных прав. Но многие люди больше не верят в эту идею. Они разочарованы в обещании прогресса либерального модернизма. Они больше не считают это обещанием. Но рассматривают это даже как угрозу.

Почему?

Сегодня они видят более резко, чем раньше, цену требуемой комплексной либерализации. Она создала социальный сектор с низкой заработной платой, что усугубляет неравенство. Общественные объекты, такие как школы, социальное жилье или транспорт, систематически игнорируются.

Но в нашей стране не наблюдалось застоя в социально-политической сфере. Что с этим не так?

Да, достигнут значительный прогресс в эмансипации, это неплохо, это позитивно. Но в своей прогрессивной, более левой форме либерализм, естественно, также способствовал определенной социальной фрагментации. Индивидуальные права личности, гендерное равноправие, разнообразные сообщества мигрантов, которые представляются ценными в идеале обогащения разнообразия. Но тогда возникает вопрос: каковы минимальные культурные правила, которые являются обязательными для всех? Какие права и обязанности обеспечивают взаимодействие всех социальных групп в повседневной культуре?

Есть ли что-то вроде нового стремления к социальной сплоченности?

Да. Группы в новом среднем классе, поддерживающие либерализацию, также стали более скептически настроенными. Возьмите в качестве примера миграцию. Сторонники гиперкультуры изначально полагали, что иммиграция с ее сообществами мигрантов может быть легко интегрирована в западные либеральные модели с ее игрой идентичностями. Сегодня на это смотрят гораздо более трезво. Например, подчеркнутая религиозность не является просто аксессуаром образа жизни. И вопрос культурной интеграции сейчас у всех на устах. Кроме того, у представителей нового среднего класса также накопился негативный опыт и разочарование. Высокие требования к собственной жизни обусловлены императивом самореализации. К этому добавляется требование постоянно преподносить себя как оригинального и единственного в своем роде субъекта. Поэтому депрессия — это почти символическая клиническая картина позднего модерна, которая вытягиет из человека все соки.

«Регулируемый либерализм»

Детские деньги (Baukindergeld), «достойная пенсия», реформа Hartz IV, в дополнение к ужесточению политики в отношении беженцев: политика в последнее время ориентируется на страхи представителей старого среднего класса и нового низшего класса.

В целом, это попытка восстанавить способность контролировать социальную динамику, используя старый инструментарий государства всеобщего благосостояния: «адресный» социальный запрос и выделение определенных средств посредством политических предложений. Но это лишь временное решение. В долгосрочной перспективе потребуется пересмотр парадигмы в сторону того, что я называю «регулируемым либерализмом».

Что это значит?

Популисты хотят уничтожить либерализм, но на самом деле речь идет о его переосмыслении. Политика должна решительнее действовать, обеспечивая более сильный регулирующий эффект: укреплять инфраструктуру, гарантировать соблюдение минимальных социальных стандартов и определять культурные правила сосуществования, обязательные для всех, без ущерба для дальнейшего развития либерализации, достигнутого в последние десятилетия. Даже в тех сферах, где работа не является самореализацией, речь идет о человеческом достоинстве. Даже уборщик помещений или санитарка выполняют социально полезную работу. Это не должно создавать впечатление, что городские элиты могут смотреть на других свысока. В конечном итоге политика должна организовать новый исторический компромисс: между новым средним классом, с одной стороны, старым средним классом и новым низшим классом — с другой.

Есть ли обратный путь в стабильности 70-х и 80-х годов?

Это мечта. По сути, об этом мечтает левак, такой как босс британских лейбористов Джереми Корбин, так же, как Александр Гауланд справа. За этим стоит своего рода утопия реванша: почему не может быть так, как было раньше? Мы уже сделали это! Но общество позднего модерна, с его открытыми рынками и экономикой цифровых знаний, вызывает социальную динамику с таким опытом переоценки и девальвации, при котором невозможно полностью восстановить и сбалансировать прежнее состояние. Сегодлняшнее общество более плюралистично и многонационально, чем в эпоху индустриального модерна. Обратного пути к «уровненному обществу среднего класса» прошлого нет. Это — чистая ностальгия.

Авторский перевод Светланы Александровой Линс

Оригинал: T. Gerwien «Wir sind mitten im Beben»/ Interview mit Andreas Reckwitz, Stern No 19, 2.05.2019. S.90-94.

________________________________________________________________________

При перепечатке и копировании статей активная ссылка на журнал «В загранке» обязательна.

Адрес статьи: http://vzagranke.ru/obmen/novosti/populizm-i-globalnaya-vojna-kultur.html

Понравилось? Подписывайтесь на журнал прямо сейчас:

(посмотреть видео Процедура подписки)

назад к выпуску >>

к рубрике >>

Оставить комментарий