Молчание отцов

Цикл «Бунтари 1968-го  – как одно поколение изменило мир»

konflikt-otcov-i-deiey- 1968

Как будто кто-то распахнул окно. Все казалось другим, новым, захватывающим. Бунтари 68-го хотели снести все прежние устои. Они мечтали о новом человеке и свободной любви. В конце концов «революция цветов» сошла на нет. Но мир стал другим. Читайте о молодежном бунте в Германии, как он возник и изменил немецкое общество.

Часть 1-я Молчание отцов

Это отнюдь не досужая фраза, что молодежный бунт 60-х в Германии был реакцей на ее не переработанное нацистское прошлое. Хотя на самом деле царила тишина. Отцы, виновники или молчаливые соучастники, вернулись к обычному жизненному распорядку. Немецкое экономическое чудо было в зените. И только молодежь распознала мировоззренческую фальшь молодой федеративной республики. Вопросы породили протест, на волне протеста возник молодежный бунт.

«Никаких экспериментов!»

Ежегодно с конвейера Фольсваген в Вольфсбурге сходило более миллиона легковых автомобилей, Хайнтье пел «Маму», Лу ван Бург вел передачу «Goldenen Schuss», Вернер Хофер объяснял мироустройство, Освальд Колле — влечения, Людвиг Эрхард объявил приоритетом «всеобщее блогосостояние», Ральф Данрендорф выдвинул «личное стремление к успеху, ориентацию на досуг и потребление» как наиболее важные ценностные ориентиры немецких граждан: таким был образ Западной Германии в середине 60-х. Наконец, страна была снова отстроена, сыта и довольна собой.

Попранное достоинство было вновь обретено.

И вдруг такое! Молодежь не интересуется достижениями своих отцов. Хуже того – презирает их. И не желает подстраиваться. Однако, все выглядело иначе.

Отцы, которым тогда было за 50, — с массивными загривками, короткостриженные, чисто выбритые и непонимающие. Они боялись «русских», презирали «ами» (американцев), ценили чистоту,  прямоугольные, ухоженные газоны и порядок в доме. Вокресная месса была для них само собой разумеющимся делом. Они обращались к своим женам «мутти» (мамочка) и говорили своим детям фразы, типа «У вас все складывается слишком хорошо». И матери в перепалках с детьми грозили им не иначе, как «Подождите, вот папа домой придет». Отцы гордились семейным отдыхом на Адриатике и считали, что их жизнь удалась, когда Опель «Рекорд» меняли на «Кадетт» и далее пересаживались на «Капитан». Все они внутренне соглашались с предвыборным лозунгом Конрада Аденауэра «Никаких экспериментов!» и находили, что нужно, наконец, покончить с разговорами о «прошлом» и «преодолении».

Нация жертв

Тем более, что никто из них не имел отношения к этому «прошлому». Все они не были «соучастниками», «ничего не сделали», все они «ничего не знали», все они вопрошали: «Что мы должны были делать?» Как это ни странно, но двенадцать лет «Третьего рейха» было просто вычеркнуто из истории страны. «Когда ты в десятилетнем возрасте спрашиваешь своего отца, чтО он делал во время войны, тот отвечает, что никого не убивал, даже специально промахивался, чтобы не застрелить». Писатель Томас Лаукс написал об этом в 1998 году, удивляясь: «Так говорили и друзья отца: все они были пресловутыми мазилами. Целое поколение намеренно стреляло мимо. Ты размышляешь: где-то же должны быть те, кто творил зло, иначе, чем ты можешь объяснить такое огромное число убитых».

Общество было безотцовским (этот термин введен в оборот немецким психоаналитиком и политическим деятелем Александром Митчерлихом – прим. С.Л.). У половины от числа всех детей отцы умерли во время войны. Оставшиеся в живых походили на черные дыры. Психоаналитик Вольфганг Шмидбауэр рассказывает о своей пациентке, ее отец был нацистом. Находиться рядом с ним было очень тяжело, он вытягивал и поглощал у окружающих всю энергию. «Она рассказывала, что отец никогда не делился своими воспоминаниями о партии и войне, всегда молчал. Но когда она во время учебы приняла участие в студенческом движении, у нее были жесткие стычки с отцом из-за его реакционных политических установок».

Молчание, отказ от воспоминаний стали фундаментальным рефлексом поколения отцов. Они отгораживались от всего, что было связано с нацизмом и его преступлениями. Они не имели с ним ничего общего.

Чему помог хитрый механизм переработки опыта, его описал Шмидбауэр: «народная «память» разделила нацию на злодеев и жертв. Были разделены также свои собственные негодяи и злодеи-победители (бомбардировки Дрездена, миллионы перемещенных лиц, изнасилование женщин на востоке Германии), чтобы уравновесить страдания. Они были сокращены, как в арифметике дробей. В итоге получилась нация жертв».

Это походит на феномен «вытеснения». Постоянные воспоминания об «ужасах нацистской эпохи» оставались лишь декламационным ритуалом, фактически же эти ужасы исчезли из общественного сознания, как по мановению волшебной палочки.

Нацизм под тогами

Действительно, победило восстановление. На самом деле, как заметил вернувшийся из эмиграции Теодор Адорно, «попутчиком в трамвае мог стать не только палач, но даже такой человек, как Ганс Глобке, официальный комментатор расовых законов, статс-секретарь канцелярии федерального канцлера ФРГ. Также как и Теодор Оберлендер, член НСДАП, «коричневорубашечник», участвующий в погромах в Восточной Европе, в кабинете Аденауэра был министром по делам беженцев. Первый президент Федерального конституционного суда, Герман Хопкер-Ашофф всего лишь за несколько лет до вступления в должность занимался «ариезацией» польских и еврейских активов. Да и ультраправая НДП в 1968 году была представлена в парламентах семи земель ФРГ.

И так в большом и в малом, везде — в судебной системе, в университетах, школах были коллаборационисты и преступники Третьего рейха, везде присутствали. «Наши учителя? Все старые нацисты», — вспоминает Бернд Лункевитц о своей школе в Касселе, родившийся в 1947 году, ныне владелец берлинского издательства Aufbau Verlag. И кто не был нацистом, был, по крайней мере, отъявленным приспешником авторитарного государства, выполнял все его приказы, стукая каблуками, и ожидал того же от своих учеников. «Молодежь была разочарована в материальном успехе и показной обеспеченности, в отцах, зацикленных на порядке, образовании, традициях, благодаря которым те спаслись из руин нацистского режима, используя их как паллиатив», — пишет Вольфганг Шмидбауэр. (Паллиатив — лекарство или вообще средство, дающее лишь временное облегчение; полумера – прим. С.Л.)

Все это было сокрыто не только под профессорскими тогами, но и под судейскими мантиями, полосатыми костюмами бизнесменов, кителями трудовых наставников, вельветовыми пиджаками учителей. Страна отцов была царством пугающего уродства, безвкусная и без каких-либо моральных или философских претензий. Пояснительные модели мира не были востребованы. Эрнст Блох, Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, Вальтер Беньямин были практически неизвестны в широких кругах; Маркс, Энгельс, Ленин считались законченными догматиками из темной восточной Германии.  Западные немцы были вполне удовлетворены доктриной человека с толстой сигарой, изобретшего немецкое экономическое чудо: Людвиг Эрхард, который сначала был министром экономики, затем – федеральным канцлером. Люди сложили руки и ни о чем не задумывались. Тем более о несправедливости в мире. В стране 30 лет не было «свежего ветра».

Шок открытий

Но в своем расчете избавиться от нацистского прошлого отцы не учли своих детей, которые приобретали свой собственный опыт. Автостопом во время летних каникул по Греции и, попадая в Пелопоннес, они открывали для себя деревню Калаврита, которая 13 декабря 1943 была сожжена войсками вермахта и где были расстреляны все мужчины, почти 700 человек в ответ на действия греческих партизан. За что никто из немецкой армии не понес наказание после войны, так как германские суды сочли их деяния как «самооборону в соответствии с международным правом».

Будучи в Лондоне на языковых курсах, дети встретили молодого израильтянина, который им на английском языке объяснил, что по-немецки он говорит гораздо лучше, но никогда в своей жизни не воспользуется им снова. Он был единственным, кто выжил из его семьи.

В 1961-1962-м дети следили за судом над Эйхманом в Иерусалиме. В 1963-1965 – за судебными разбирательствами против нацистского концлагеря Освенцим во Франкфурте. Они снова и снова сталкиваются с тем, сколько предавалось огласке и представало взорам общественности из того, что творилось в «Третьем рейхе»: принятие и реализация рассистских законов, надругательство над еврейскими святынями, экспроприация и изгнание евреев, и наконец  вывоз их в концентрационные лагеря.

Дети шли в кино смотреть фильм Бернхарда Викки «Мост» (Die Bruecke): о трагической судьбе 16-летних подростков, которых призвали в армию в последние месяцы войны и отправили на защиту моста, вооружив одноразовыми гранатометами, размером почти с них самих. Выжил только один их них. Смотревшие фильм матери, учителя, местный полицейский тяжело восприняли гибель подростков, но не проронили ни слова. Только Бернд Лункевитц, выйдя из кинозала, выпалил то, что пришло ему в голову: мы могли быть так же сожжены, как они.

И после каждого случая столкновения с прошлым, дети пытались получить у родителей ответы на свои вопросы: Где вы были? Что вы видели? Почему вы не отвечаете? Каждый раз они наыкались на молчание. На оборону. На «неспособность скорбеть».

Книга с таким же названием психоаналитиков Александра и Маргареты Митчерлихов была опубликована в 1967 году. В ней авторы объясняют, почему этому поколению отцов в Германии присуще  равнодушие к нравственным вопросам, и описывают ущерб, который они сами причиняют себе, защищаясь от вины и стыда: броня от страданий по поводу исторического прошлого приводит также к подавлению и атрофии своих собственных чувств. И закрывает доступ к своим собственным чувствам. Не имея к ним доступа, человек не способен сочувствовать и другим. Неспособность скорбеть есть также неспособность сопереживания.

С одной стороны, отцы этого поколения были комическими фигурами: попутчик, тип с бегающими глазами, малый с опущенной головой, тихоня и мазила. Отнюдь не великие люди. Часто лишенные эмоционального опыта. С другой стороны, они понимали, что по-прежнему прилично быть авторитарным и держать свое окружение в страхе. И сохранили своих цензоров в школе, программы в университете, они определяли возможности и судьбы, они имели власть.

Представители первого послевоенного поколения установили эти правила игры. Они боролись за что, чтобы быть лучшими в своем классе, сохранили старые манеры поведения в школе, вежливо обращались на «вы», прилежно учили, что было предписано, не залумываясь о смысле и цели.

Но давно назревшие реформы были свернуты или приостановлены. В 1964 году вышла в свет книга педагога Георга Пихта «Катастрофа в образовании», сразу обретшая невероятную популярность. В которой автор вынес вердикт устревшей системе образования в Германии – полный провал. Он открыто выступил против недалеких университетских профессоров, которые заняты лишь своими исследовательскими и отпускными привилегиями и не озабочены потребностями современного массового университета. И вряд ли кто из тех, кто должен подготовить молодых людей к будущему, понял, что будущее не требует введения новых предметов, но необходимо помочь людям стать самостоятельными, обладающими критическим мышлением,  умеющих принимать решения и работать в команде.

Продолжение

Авторский перевод Светланы Александровой Линс

Оригинал: P. Sandmeyer Aufstand der Jugend – Serie Die 68-er. Wie ein Generation die Welt veraendert, Stern, No 47, 15.11.2007. S. 52-57

______________________________________________

При перепечатке и копировании статей активная ссылка на журнал «В загранке» обязательна.

Адрес статьи: http://vzagranke.ru/razvitie/kulturnyj-minimum/molchanie-otcov.html ‎

Понравилось? Подписывайтесь на журнал прямо сейчас:

(посмотреть видео Процедура подписки)

назад к выпуску >>

к рубрике >>

Оставить комментарий