Гринвич какой-то

Виктор Родин

viktor-rodin

Он и она – неразгаданная алхимия отношений, создающая причудливый клубок чувств и эмоций, смыслов и вопросов… Новый рассказ Виктора Родина о странностях любви, когда на расстоянии все ясно и очевидно, а при встрече нужны большие душевные усилия, чтобы не свернуть с «линии сердца».

Она подумала: вот что-то происходит не так, не совсем правильно… С ней или с ним – непонятно. Может быть, с ним все-таки? Почему-то вот он уехал, поселился там – в неизвестном городе. А потом приезжает к ней и говорит, что вот приезжай к нему – и все. Гринвич какой-то. И зачем?

Было тепло и тихо, она вышла из дома и куда-то пошла… Потом поняла, что сидит в каком-то неизвестном кафе. И на столике у нее бокал сидра – на треть опустошенный. На тарелке картофель фри и остатки салата с майонезом. Зачем? Она же не любила никогда все, что с майонезом. Просто подвигала бокал с сидром по столу – скорее по эллипсу, чем по прямой или кругу. Точнее – даже по одной его дуге, с малым радиусом которая. Она всегда любила кривые линии, лишь слегка напоминающие те, что описываются строгими математическими формулами. Поняла, что ей совсем не хочется увидеть дно бокала пустым, да и вообще смотреть сквозь окно на сгущающиеся сумерки, видеть зашторенные окна в доме напротив — тоже. Она предполагала, что скорее всего щелкнет мышкой в крестик в уголке экрана монитора и закроет страницу заказа билетов прежде, чем дойдет до конечного этапа его оплаты. И не появится информация с благодарностью, что воспользовалась услугами этого сайта и что ссылка на заказ и оплату будет выслана на адрес ее электронной почты. А это что-то меняет в их отношениях или нет?

Помолчали минуты. Или так и не начинали говорить, а просто продолжали давно начатое молчание. А может и говорить не надо, если понятно все и так?

Взойдет ли утреннее солнце? Может быть – да. Но четверть его будет по-прежнему отколота когда-то начавшимся затмением. Как интересно – они тогда смотрели на него сквозь черный пластиковый диск. Она и сейчас поднесла тот диск к лицу, пытаясь разгадать – где и как там достраивается полный круг солнца. Она еще верит, что затмение его временное, и полный круг будет восстановлен. Для всех жителей их региона солнце восстановило свою исходную форму через полтора часа. А для них? Дорога тянется с кусками заcохшей на обочине земли, и никак не кончается. Какая-то непрочно сплетенная нить между ее и его домом. А где же их дом ? Долго ли еще до него идти?

Туфли сняты с ног, подушечки больших пальцев стерты песком. Она открывает дверь, но кажется… Как будто переплыла на другой берег – и что-же там? Может он знает?

grinvicЕго тень наклоняется к ней, а он смотрит, как она обнимает ее… Он говорит о чем-то, а она смотрит на него и не понимает слов. Может он говорит на каком-то другом языке? Гринвич какой-то. Он говорит, что на самом деле их несколько – таких городов. Надо смотреть, в каком университет есть. А их самолет прилетит в аэропорт столицы, и оттуда до него ехать еще долго автобусом – почти по меридиану. Тому самому, который служит началом отсчета долготы. Гринвич какой-то. С его нулевым меридианом. Наверное – и неуютный. Красивый вокзал и… полно мусора на улицах недалеко от центральной площади. И нельзя догадаться, что происходит на самом деле. Ремонт?

Бесконечный ремонт их отношений? Тени уже нет – выщербленного солнца недостаточно, чтобы ее хотя бы обозначить… Вот он обнимает ее и захватывает губами мочку уха. Шершавит – она чувствует, как по венам течет кровь, стараясь четверть отколотого солнца преобразовать хотя бы в пятую часть. Движение – кинетическая энергия, тепло, жизнь. Хватит ли его силы сократить сроки затянувшегося затмения? Она не знает, как же он относится к ней на самом деле. Холода уже нет, но и тепла не так много, как хотелось бы.

В четыре года она играла с куклой во дворе садового домика ее родителей. В яркий солнечный день вдруг все стало серым вокруг, и как-то потянуло холодом. Кукла замерзла, и она стала укутывать ее в какие-то тряпочки, что были в ее коляске.

Она думала, что совсем не хочет опять того серого холода для куклы из детства. И прижималась к нему как могла – плотнее и плотнее. А руки его гладили ее со спины – двигаясь вверх, к плечам, шее и голове… Ей становилось теплее. Или так только казалось? О чем подумаешь – так все и сбывается. Мысли путаются. В них правда, чистая правда. Это всегда так – одна правда против другой путается. Ее правда и его правда. Когда она прижималась к нему, она не хотела знать правды. Его правды. Она ее не понимала. Она не хотела ее принимать. Гринвич какой-то. Она пугалась его правды, и потому прижималась к нему и вздыхала…

grinvicА он спал. Все было в полном молчаниии. Он был без сна там – в том самом Гринвиче. А она дышала в его лопатки. И думала, что все обойдется, что можно еще что-то пожелать, что исполнится. И что правда – его правда – станет и ее правдой. Такое же бывает. Бывает и затемнение проходит, хотя и не сразу. Пусть сначала выщербленная четверь до одной восемьнадцатой дойдет хотя бы. А там и полный круг не за горами проявится. Пусть постепенно, пусть даже зигзагом или лесенкой – шаг назад, потом в сторону и два шага вперед. А то – Гринвич какой-то… Ни большой, ни маленький. А их много средних-то раскидано – по всему шару.

Тополь упорно рвался в небо, презирая все условности. Она искала его сначала под тополем во дворе. А потом – в подъезде, возле батареи, на которой сушили варежки холодной и снежной зимой. Их первой общей зимой. Солнце тогда выползало из облаков полным диском, хотя и не надолго. Он стоял под тополем, когда она искала в подъезде. А батареи с варежками уже не было. И подъезда того – с деревянной лесницей и перилами – тоже. Ну не строят теперь такие уютные двухэтажки, где подъезды с деревянными ступенями.

Он стоял под тополем и ждал, когда она выйдет из того подъезда, подойдет к нему, обнимет и спрячет лицо у него на груди, скрывая готовые прорваться ручьями слезы. Он уже понял, что она скажет. Но все же надеялся, что это ошибка. Ее шепот «я уезжаю» дошел до его сознания скорее по ее подрагивающим плечам и хлопающим ресницам, уже не сдерживающим стремящиеся на свободу слезы. Полуоткрытые губы тянулись вверх, ища встречную опору на его лице. Все так или не так?

Они стоят обнявшись долго, очень долго. Может быть несколько секунд. Варежки ее давно уже просохли. И их давно уже не носят – те варежки. Даже их дети. Один тополь знает про то, простояв десятилениями на одном месте.

Она хочет рассказать ему правду, их правду. Но он и так ее знает. Только по-своему. Не так, как она. Песчинки времени осыпаются. Она раскрывает ладонь его левой руки. У нее нет с собой очков для чтения. Она утыкается лицом в ладонь — губами находит знакомую-незнакомую линию сердца и скользит по ней к началу, ища ту зазубринку, которую они когда-то стали связывать с ее приходом в его мир… И нельзя убежать с той линии…

Гринвич какой-то.

______________________________

При перепечатке и копировании статей активная ссылка на журнал «В загранке» обязательна.

Адрес статьи: http://vzagranke.ru/razvitie/yazyki-dushi/literatura/grinvich-kakoj-to.html

Понравилось? Подписывайтесь на журнал прямо сейчас:

(посмотреть видео Процедура подписки)

назад к выпуску >>

к рубрике >>

Оставить комментарий