На все времена

04.01.2021

Письмо из прошлого

Фото: blog.logos.com
Share on facebook
Share on twitter
Share on vk

4 января - Всемирный день азбуки Брайля

Луи Брайль изобрел алфавит слепых, где буквы изображались с помощью перфорированных отверстий. Эта идея была заимствована при разработке перфокарт – носителей информации в компьютерах первого поколения.

Пока человек не сдается,

он сильнее своей судьбы.

Эрих Мария Ремарк

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk

Кто бы мог подумать, что виртуальный мир станет настолько совершенным? Мы – люди из прошлого – можем теперь общаться с людьми из другого времени. Правда, вам не удастся меня увидеть. И в данном случае вы будете такими же бессильными, каким был я – бедный слепой малыш. Однако вы-таки сможете прочесть мое письмо, настигшее вас из прошлого. Я решился написать его вам – счастливчикам, живущим в 21-м веке, потому что наблюдаю, насколько цифровизация отрывает людей от земли!

Увы-увы, вы напрочь забыли о том, с чего же все начиналось. Наверное, не поверите: с обычного сапожного шила, которым мой отец испещрил тысячи кожаных полотен. Именно тем самым треклятым шилом я и повредил свой глаз, когда мне было три года. И свет вокруг меня стал меркнуть… Моя матушка рассказывала: я забрался в отцовскую мастерскую, стал перебирать его инструменты… А шило было такое острое! Какое-то время я еще видел одним глазом, но в пять лет свет потух. И все вокруг погрузилось во мрак. Как же бедная моя матушка корила себя за то, что недоглядела за мной тогда… Однако она не была виновата! Все случилось из-за моего неуемного любопытства, преследовавшего меня с самых ранних лет.

Как бы то ни было, родители не оставляли стараний научить меня полезному и прекрасному. Мой отец открыл передо мной секреты своего ремесла. Он объяснял мне, как делать кожаную упряжь, ремни, обувь. Одолев секреты сапожного дела, я исправно помогал ему шить кожаные поделки. Потом, постигнув сие искусство, я уже мог шить домашние тапочки самостоятельно.

Когда матушка стала обучать меня музыке, она взяла мою руку, пояснив, что теперь каждый мой пальчик превратился в нотную линию. Ведь пальцев, как и линий нотного стана, пять. Сжимая мизинец, означавший первую линию, она брала ноту «ми», касаясь второго пальца, ее скрипка звенела нотой «соль», и она теребила третий мой палец, когда инструмент плакал над нотой «си». Вот так, именно «на пальцах», матушка обучала меня нотной грамоте.

А отец доставал большие куски выделанной кожи, из которых мог бы приготовить дорогую обувь. И писал на них ноты. Для своего слепого сына – для меня. Сапожный инструментарий был здесь в помощь. Он разлиновывал полотно, тщательно выдавливая шилом на коже нотный ряд, чтобы мне было легче учиться. И так я заиграл на скрипке. Я разучивал одно произведение за другим. Это стало возможным только потому, что с помощью моих родителей, я научился считывать ноты пальцами самостоятельно.

А потом я пошел местную школу, где наслаждался книгами, которые мои учителя, в затем одноклассники, читали вслух. Когда же мне исполнилось 10 лет, отец отвез меня в Париж, в специальную школу для слепых. И там я научился читать подушечками пальцев. Это не составило большого труда, поскольку чуткие пальцы были уже натренированы чтением нот. Я буквально «проглатывал» ими целые книги, и это было, конечно же, здорово. Однако текст книжек для слепых был до удивления беден. А все - от повсеместных сокращений. В той кратости терялись краски, пропадал сам аромат литературного творения. Ведь наши книги состояли из обрубленных до убожества фраз.

Мне хотелось приступить к чтению книг с такой же легкостью, как это было в музыке. Однако шрифт Гаюи не позволял. Нужно было бежать и бежать пальцами по линиям и завитушкам, чтобы считать хотя бы одно слово.

Как я и предполагал, оказалось, что господин Гаюи - автор нашего первого шрифта - был зрячим человеком. Его шрифт, по сути, был выпуклым повторением обычных букв. Но слепые-то читают при помощи подушечек пальцев! А зрячему человеку сложно осознать трудности распознавания букв с излишними украшательствами, с наклонами, с наворотами, да еще и с завитками.

Я стал задумываться: почему бы не перенести нотную систему записи в шрифт тех, кто, как и я, лишен зрения? Так вот появилась у меня идея изобразить буквы при помощи точек. Как ноты. Бесконечно благодарен я своему отцу, поддержавшему меня в этом начинании! Не успевал я озвучить свою мысль, как он уже вытаскивал кожаные лоскуты. А ведь он мог стачать из них сапоги, сделать набор для конных скачек, да и продать их выгодно на воскресной ярмарке. Но… не колеблясь ни единой секунды, он отдавал лучшие куски кожи в мое распоряжение. И я творил!

Сначала я взял четыре точки, расположив их как уголки квадрата. Левый верхний угол обозначил как букву А, правую верхнюю точку – B, левую нижнюю – как C, наконец правую нижнюю – D. Затем я стал комбинировать точки: по вертикали (EF), по горизонтали (GH), по диагоналям (IJ), наконец – комбинации этих направлений (KLMNOP).

Share on facebook
Share on twitter
Share on vk

И все бы ничего, если бы часть букв не осталась «за бортом». Увы, четырехточия было недостаточно для обозначения двадцати шести букв.

Тогда я добавил еще две точки. И все получилось! Разместил их в два ряда по три точки, вытянув по вертикали. Выглядело все в точности как половинка костяшки домино. И такая форма как раз помещалась у меня под подушечками пальцев! А мой отец, как и всегда, немедленно откликнулся на просьбу создать готовые штампы для всех букв алфавита, чтобы можно было побыстрее записывать тексты.

О, это было волшебное чувство… Отныне можно было читать легким прикосновением руки, быстро складывая буквы в слова. И как только я стал читать пальцами, мне показалось – зрение вернулось ко мне! Мысленным взором я видел этот лист, лежавший передо мной, наслаждаясь игрой шеститочий под чуткими пальцами незрячего человека.

Когда создание шрифта было завершено, мне исполнилось 15 лет. Еще пять лет ушло на его доработку: обозначив знаки препинания, я постарался вместить и цифры в этот рельеф. Если честно, эту часть разработки можно было бы сделать быстрее. Но я не спешил. Я робел, понимая, что придется защищать новый шрифт перед взыскательной публикой. Только в 20 лет я отважится представить его в Совет Королевского Института для слепых. Каким же это оказалось испытанием… О, я не услышал ни единого доброго слова в свой адрес. Но сколько же было злых!

Фото: blog.logos.com

Руководитель института был до того разозлен предложением изменить буквенный шрифт, что в ярости покинул зал, хлопнув дверью. Оставшиеся члены Совета стали объяснять мне, какой огромный материальный урон я могу нанести институту! Потому что шрифтом Гаюи записано уже довольно много книг. И если вводить новый шрифт, так все предыдущие затраты на библиотеку для слепых… обнулятся. В каком же свете я могу выставить Валентина Гаюи – нашего добродетеля, основавшего весь Королевский институт? Человека, который привлек сюда огромные благотворительные фонды? Того, кто и сам вложил немалые средства в наше, в частности – и в мое обучение? Упрекали меня в неблагодарности.

Они спрашивали: отчего же я, незрячий, приехав в Париж из маленького городка, вместо того, чтобы все жизнь почитать своих благодетелей и хранить в сердце признательность к ним за то, что меня учили, а потом – еще и обеспечили работой в Париже! – отчего же я пытаюсь внести хаос в действующую систему образования? Отчего!!! И я потерялся. Я не знал, что им ответить.

Кто-то из сидевших неподалеку, произнес… негромко, но так, чтоб всем было слышно: «В который раз убеждаюсь: инвалиды – это просто неблагодарные и ни к чему негодные… Само небо наказывает их за их же проделки!»

Признаться, мне нечего было сказать ему в ответ. Да я и не задумался никогда об этой стороне вопроса. Для меня было важно сделать легким сам процесс чтения для незрячих, вот и все.

Увы-увы, шрифт мой сочли совершенно бесполезным и неудобным. Думается, в немалой степени тому способствовал факт, что Попечительский совет Королевского Института состоял исключительно из зрячей публики. В конце, когда обсуждение немного успокоилось, кто-то предложил исключить меня из состава института. Однако, Совет принял достаточно гуманное решение: дать мне два месяца, чтобы я мог завершить свои дела.

Ох, какие же это были трудные дни! До сих пор помню поселившееся в моей душе серое безразличие ко всему, что меня окружало. Какая же тоска овладела моим сердцем! Печаль моя будто затопила весь мир…

Однако спасением стали мои ангелы-хранители. Как оказалось, отныне меня оберегали не только мои родители. Отныне меня стеной окружали мои одноклассники, мои ученики, мои друзья! Круг единомышленников, которых я приобрел, поскольку рано стал преподавать в своей школе, оказался значительным. Без их участия, боюсь, я не смог бы пройти все испытания, которые выпали мне тогда. Боюсь, я мог покончить с собой. К счастью, этого не случилось. Мысль о том, что же испытает моя матушка, узнав о моей кончине, остановила меня.

Переписывать книги новым шрифтом – это кропотливый труд. И поскольку в процесс было вовлечено столько людей, результат стал видимым довольно скоро. К тому же, мой отец собирал новый алфавит в виде печаток: установив каждую букву на деревянную «ножку». А матушка разложила готовые печатки в лотки. По правую руку от меня лежали те буквы, что используются часто, по левую – те, что пореже. Пользуясь готовыми комбинациями шеститочий, я мог теперь печатать тексты гораздо быстрее.

Дело началось с записей небольших рассказов классиков французской литературы. Вслед за тем я постарался собрать книгу о славной истории Франции. Я попросил помощь у моих друзей и сподвижников в этом деле, и тексты, переписанные ими, стали приходить ко мне в институт через почту. Их будто бы несло прихлынувшей речной волной. Впрочем, скорее, даже морским прибоем!

А потом мы надумали пересылать рукодельные книги друг другу. И нам удалось наладить книгообмен. Бывало, какую-то книжку умудрялось прочитать так много людей, что перфорация забивалась, и тогда приходилось ее обновлять.

Словом, рельефным шрифтом стали пользоваться мои многочисленные друзья из парижской школы. Мы обменивались с ними письмами, в которых они признавались, что учат письму и чтению точечным шрифтом слепых детишек в своей округе. Вот тогда-то я и воспрял! Ибо я уверовал: время для моего шрифта еще придет! Так оно и случилось.

Нет-нет, мне так и не довелось увидеть при жизни, чтобы мой шрифт применили во Франции. Восемь лет о нем старались даже не вспоминать в родном королевском институте. Но после множества обращений учеников и их родителей, когда собралась уже довольно солидная библиотека из наших рукодельных книг, рельефно-точечный метод письма был все-таки принят Советом. Его стали использовать на занятиях, начали печатать на нем и тексты, формулы и ноты, обучая целые поколения воспитанников.

Надеюсь, я сослужил неплохую службу слепым людям: шрифтом пользуются в разных странах. Его приспособили для самых разных языков, какие только есть на этой планете! Говорят, почетнейшее место в библиотеке лучшего американского писателя занимала книга «Старик и море», изданная в Москве рельефным шрифтом 1956-м году. На русском языке. Эрнест Хемингуэй получил ее в дар от Анастаса Микояна (Зам. премьер министра СССР - прим. автора).

Но уж никак не предвидел я, что использованный мною метод перфорации в азбуке для незрячих будет применен в информатике. Да-да, именно так стартовал век информационных технологий. А вы спросите-ка ваших дедушек!

Наверняка, они помнят компьютеры первого поколения, величиной… с небольшой дом. Вычислительный центр в те времена мог занимать добрый квадратный километр. И немало правительств инициировали строительство сверхпрочных многоэтажек с высокими потолками именно под такие вычислительные «машинки».

Здания еще не успели воздвигнуть, как мир уже перешел компьютерам с полупроводниковыми, магнитными, а потом уже и к оптическими носителям. Но принцип перфорации карт, на которых писались программы и заносилась информация, был заимствован как раз в разработанной мною азбуке! Потому что первые носители информации – перфокарты – представляли хорошо знакомый мне прямоугольник, скроенный… будто под пальчики какого-то великана.

Именно так и начиналась великая эра цифровизации: с обычного сапожного шила, коим ваш покорный слуга – слепой малый – стал ваять буквы. И когда вы рассказываете, как много делаете для людей с ограниченными возможностями, не забывайте: мы тоже сделали для вас что-то значимое.

Так что не торопитесь заклеймить кого-то: «Эх ты, сапожник!», выражая презрение к древнему, как мир, ремеслу. Простой ремесленник, обычный сапожник – мой дорогой батюшка – помог мне вложить смысл в игру перфорированных точек-пробивок, прикасаясь к которым, люди, лишенные зрения, с той самой поры, могли складывать буквы в слова.

Так что не торопитесь заклеймить кого-то: «Эх ты, сапожник!», выражая презрение к древнему, как мир, ремеслу. Простой ремесленник, обычный сапожник – мой дорогой батюшка – помог мне вложить смысл в игру перфорированных точек-пробивок, прикасаясь к которым, люди, лишенные зрения, с той самой поры, могли складывать буквы в слова.

Я просто пытался соединить знания, полученные на разных жизненных уроках, воедино.

Именно с таким советом я обращаюсь к вам, мои дорогие друзья:

Что бы ни случилось – не отчаивайтесь!

Старайтесь создавать новое.

Мне довелось прожить счастливую жизнь, придумав дельную вещь.

Как тут знать, может быть Ваша задумка будет еще лучше?

А свершилось все задуманное лишь потому, что незрячими своими глазами неустанно созерцал я ослепительное великолепие извечной надежды.

При перепечатке и копировании статей активная ссылка на журнал «В загранке» обязательна.

Адрес статьи здесь

Добавить комментарий